|
Маале-Адумим: Рассказ очевидца |
|
|
|
|
їЮЭХФХЫмЭШЪ, 06 ёоЭм 2005 |
Маале-Адумим: Рассказ очевидцаСегодня я - Эфраим Итин, буду говорить о первой акции протеста против отступления из Газы, которая произошла в нашем городе, Маале-Адумим.
Четырнадцатого мая 2005 года были расклеены объявления по всей стране, и в том числе и в Маале-Адумим, о том, что 16 мая в 5 часов вечера все те, кто хочет выразить свой протест против изгнания евреев из их домов в цветущих поселениях Гуш-Катифа, севера сектора Газа и северной Самарии, собираются на перекрестке при выезде из Маале-Адумим.
На расстоянии одного километра от Маале-Адумим имеется перекресток с оживленным движением. Там была относительно большая группа молодежи - приблизительно 20 человек. Кроме того, 5-7 человек среднего возраста, все интеллигенты высокого уровня, с которыми я в большей или меньшей степени знаком, и только два пожилых человека - я и еще один.
Также и израильской полиции было хорошо известно время начала этой акции. Создавалось впечатление, что полиция намеренно не спешила, пребывая в некотором отдалении от упомянутого перекрестка. Впрочем, что-то странное было во внешнем виде этой полиции. Это были в основном люди в черно-зеленой одежде, которая не напоминала какую бы то ни было форму, без знаков отличия. Короче, меньше всего они походили на полицейских. В дальнейшем я пришел к выводу, что это были работники еврейского отдела ШАБАКа.
Между тем мы протянули полотнища лозунгов: “יהודי לא מגרש יהודי” (“Йеhуди ло мегареш йеhуди” - ЕВРЕЙ НЕ ИЗГОНЯЕТ ЕВРЕЯ!), и громко скандировали. Пусть водители, добравшиеся до нашего перекрёстка, не только видят, но и слышат этот призыв! Немного спустя мы протянули полотнища лозунгов поперёк шоссе, а там и сели прямо на проезжую часть, остановив движение.
Главную инициативу проявляла группа молодежи, к которой присоединился и я. В дальнейшем почти вся эта группа была арестована. Очевидно, меня, пожилого человека, решили не трогать. Тогда я вышел на середину вместе с еще четырьмя или пятью человеками. Мы снова сели прямо на проезжую часть и вторично остановили движение. Я стучал по капотам машин, давая понять, что им следует остановиться, и тут же усаживался прямо перед их колесами.
Только один раз я слышал автомобилиста, который выражал свое возмущение этими действиями. Он говорил (на иврите, я переведу это так): “Так вы не добьетесь ничего”. Я так понял, что он возражал против того, как мы это делаем - может, он хотел, чтобы мы делали это лучше, - чем против самого действия в поддержку поселенцев Гуш-Катифа.
Тут к нам подошли люди в чёрно-зелёном (я буду условно называть их полицейскими), по четыре человека на каждого протестующего; они взяли нас за руки и за ноги и подняли, а затем отнесли на обочину возле шоссе. При этом нам не причиняли никакой боли, по крайней мере, мне, и я не видел, чтобы было совершено насилие по отношению к кому-нибудь другому. Непосредственно рядом со мной было десятка два человек, но я думаю, что были еще, судя по последующему - тому, что мы видели в дальнейшем.
Ни я, ни другие, ни в коем случае им не помогали, но никто и не сопротивлялся тем или иным образом. Мы только продолжали скандировать: “Йеhуди ло мегареш йеhуди!”
Все эти действия многократно фотографировались...
Когда нас отнесли на тротуар, нам приказали сесть. Это всегда обездвиживает человека, делает его более подконтрольным. Я отказался, продолжая стоять. И у меня возникло ощущение, что когда я сажусь, я превращаюсь как бы в ребенка, школьника перед строгим учителем, и это задевает чувство моего достоинства. Я был самый старший в этой компании, и полицейские насколько можно вежливо увещевали меня. Поскольку я не боролся, они, по-видимому, для профилактики заранее хотели предупредить меня, чтобы я не боролся физически. Еще один молодой человек встал рядом со мной. Они подошли и завязали мне спереди руки каким-то пластическим шнуром. Я не чувстовал никакого дискомфорта, это не было больно. Но в то же время инстинктивно, не знаю, почему, я разводил ладони, не давая связать их полностью плотно друг к другу, что раздражало полицейского. Он пытался руки сдавить, но не причинял боли. В конечном итоге он оставил так, как есть, и я практически в любое время мог бы снять этот шнур - так как он слабо был завязан... Конечно, я мог бы что-то делать руками - вытереть лицо, например, - если б я хотел. Молодому человеку, который был рядом со мной, надели обычные металлические наручники. Почему мне надели не наручники, а такой пластик - по-видимому, из-за моего возраста: это легче, наручники твердые и могут причинить боль.
Потом стало известно, что другой группе участников акции протеста рекомендовали собраться на окраине Маале-Адумим, гораздо ближе к самому городу. Им было рекомендоно не останавливать движение, а только протестовать. Им сказали: “Тех, кто перекрыл дорогу, арестовали, поэтому вы сейчас дорогу не перекрывайте, а просто встаньте по обочине дороги с плакатами”.
Мне трудно судить, правильное это действие или нет, но, безусловно, это была пробная акция с обеих сторон. ШАБАКу было важно увидеть, что если кого-то арестовывают, то остальные боятся и уступают. Наверно, это был неверный шаг.
* * *
Часть из нас погрузили сначала в одну машину, потом подошла другая. Первая машина была, наверно, мини-фургон, а вторая была обыкновенной пассажирской машиной. В первую машину посадили 8-10 человек, а во вторую - только четверых. Когда их посадили в машину, я стоял недалеко, мы не пытались вернуться назад, хотя, наверно, я имел такую возможность. Ко мне подошел человек среднего возраста, что всегда вызывает у меня больше доверия, чем молодые полицейские, и он не показался мне (или не хотел показаться) полицейским. У него был блокнот и авторучка. Без сомнения, это не был журналист - я их всегда отличаю. Не хотел он узнать и историю - он все знал. Он подошел ко мне и сказал: “Скажите мне Ваше имя, и кому сообщить о том, что Вы арестованы, чтобы они не волновались?” Я поддался на это чисто человеческое действие. По-видимому, этого не следовало делать: он так и не позвонил никому, кого я назвал (даже если того не было дома, он прекрасно мог позвонить и позже или оставить сообщение). Как бы то ни было, я назвал себя и дал номер телефона. Потом я понял, что когда человек в подобных обстоятельствах не сообщает свое имя, это вызывает длительную и трудную работу полиции или ШАБАКа для идентификации его личности. Не всегда это оказывается возможным и порой требует более суток, несмотря на компьютерную систему идентификации. В дальнейшем я предъявил теудат-зеут, который был со мной. Теперь-то я понимаю, что теудат-зеут не рекомендуется брать с собой - пусть они поработают подольше! Это тоже одна из задач.
В машине нас доставили к известному мне зданию полиции. Мы как раз проезжали мимо того места, где демонстранты держали плакаты и скандировали лозунги против размежевания. Проезжая мимо, мы показывали в окно свои кандалы. Было уже около 6-и вечера. А акция продолжалась: после того, как нас увезли, демонстранты из нашей группы на выезде из Маале-Адумим направились к зданию полиции и там начали кричать.
Находясь внутри полицейского участка, мы слышали: “Йеhуди ло мегареш йеhуди!” - и мы решили, что это доставили новую группу арестантов. Мы начали кричать то же самое, чтобы дать знать, что мы слышим. Нас ввезли во двор полиции с противоположной стороны, и мы находились в помещении позади здания, а скандирующие, наверно, находились у центрального входа. Довольно длительное время за нами просто наблюдали. Нас даже не кормили. На счастье, у нас у всех были с собой еда и питье, и мы угощали друг друга. Потом кто-то из полицейских или шабакников показал нам полку, где лежали несколько молитвенников, оставшихся от предыдущих людей, показали, с какой стороны Иерусалим, и мы молились минха. У всех на голове были кипы.
Молодые люди между собой говорили на иврите, и я не знаю, был ли там кто-нибудь знающий русский язык. Среди демонстрантов был еще один человек моего возраста; он, по-видимому, не был арестован или не садился на шоссе, и я его в дальнейшем больше не видел. Я не знаю, кто это, я не видел его в синагоге Маханаим - вероятно, он не русскоговорящий - я просто не знаю о нем. А остальные были людьми, с которыми я знаком - половину из них я знаю по имени, всех в лицо по синагоге. Это были все русскоговорящие.
С момента высадки возле полицейского участка нам запретили пользоваться пелефонами. В моем пелефоне не было звука, и когда мы прибыли, я услышал звонок. Но так как я надел поверх рубашки, в кармане которой лежал пелефон, фуфайку с надписью “Гуш Катиф”, то мне нужно было время, чтобы достать его. И в это время полицейский, который там находился (а, возможно, не полицейский), сказал: “Ло!” - не отвечать, выключить, а то я сам, - и вынул инструмент, которым, по-видимому, мог выключать передачу сигнала. Я не уверен, что это стандартное оборудование полиции; может это человек ШАБАКа. Пелефон теперь работает. Когда я выходил, женщина, которая меня допрашивала, сказала: “Вот здесь нажмите и проверьте”. И я увидел, как осветился экран, телефон начал работать. То есть либо задерживался сигнал, либо это задержание сигнала работало только временно. Мой пелефон, по-видимому, просто был выключен кнопкой выключения.
Нас по одному брали на допрос в разные комнаты - всегда поодиночке, и дверь при допросе была открыта. Кто знает, это, возможно, имеет отношение к тому, что допрашивающая - женщина... Один или два раза кто-то сзади заходил, но я не видел, кто - может быть, “супервайзер” (администратор, руководитель отделения, начальник отделения полиции). Женщина, которая меня допрашивала, как и все те, кто находились в комнате, где нас держали, или заходили в нее, ни разу не сказали, что они полицейские. Она сказала, что она следователь - я забыл это слово на иврите, она мне его перевела, и в дальнейшем, по моей просьбе, разговаривала со мной по-английски. У нее была рубашка с надписью “Калифорния”, и что-то относящееся к Калифорнии.
Кто-то из этих людей сказал, когда у меня спросили теудат-зеут: “Все дают теудат-зеут. Давай-давай! Все дают”. Я спросил совета у одного из товарищей, которого я уважаю, и он сказал: “Как Вы хотите - можете дать, можете не дать”, и я дал как-то автоматически. Это в дальнейшем мне объяснили, что если бы я не дал, то это способствовало бы нашим целям лучше. Следовательница (она не указала свой чин; я спросил ее имя, и несмотря на то, что я назвал имя и фамилию, она только назвалась - “Дана”) сказала, что те, кто или не сообщает своего имени, или сообщают имя, но не дают теудат-зеут, будут оставлены на ночь под арестом - их переведут в камеру, и они останутся в заключении до конца следствия: это считается большим нарушением.
Мне были заданы, судя по всему, стандартные вопросы, которые предназначались для того, чтобы знать, как предупредить такую акцию в дальнейшем. То есть: откуда и когда я узнал о том, что эта акция будет; кто меня привез, или как я добрался до этого места; как я знал, в какое место идти; хочу ли я сделать политическое заявление. Я на все это отвечал: “No comments” (“Никаких комментариев”) - стандартное замечание о том, что я не хочу говорить. Она задала приблизительно восемь вопросов, относящихся к деталям того, что мы делали: садились ли? перекрывали ли дорогу? и т.д. И после всех этих вопросов я сам сделал добавление - очень краткое, на одну фразу: “Мы делали это с целью сообщить проезжающим автомобилистам, что мы против отступления из частей Эрец Исраэль, что это незаконно, собственно, мы выкрикивали эти лозунги вербально и показывали их на плакатах”. После этого она мне сообщила, что я обязан - в связи с тем, что расследование ещё не окончено, - являться по вызову в полицию в любое время, когда это потребуется. Я только потом понял, что это практически ставит меня в такое положение, что они без повода и следствия, причины, могут меня арестовать опять. Я спросил: “На какое это время?”, и она мне ответила на этот вопрос, как будто бы бесконечно. Я, кстати, сначала сказал, что я требую адвоката. Она сказала, что в противоположность американским законам, которые предоставляют такое право, в Израиле, на основании закона Израиля, такого права у арестованного нет. Я полагаю, что это еще следует проверить. В дальнейшем, когда расследование продолжится, и ему будет предъявлено обвинение, он сможет вызвать адвоката. Ещё она сказала: “Понимаете ли Вы, что Вы должны оставаться на своем месте в Маале-Адумим?”, и что я должен расписаться в том, что я это слышал. И моей огромной ошибкой, которой я очень стыжусь, было то, что я расписался. Я помню, что это была отдельная страница от допроса, которая могла содержать другое, и там были еще три или четыре строчки, в которых был текст на иврите с местами для вписывания каких-то сведений, и они были пустые, то есть после моей подписи их еще можно было добавить.
Таким образом, сам стиль этого допроса не был честным с точки зрения закона, он выявлял стремление обмануть допрашиваемого и спровоцировать его на какие-то действия, которых он не совершал.
Там же была упомянута цифра 2000 шекелей. Мне было сказано: “Это платить сейчас не надо”. Это условный штраф: если я уеду и не дам возможности меня вызвать, тогда этот штраф становится обязательным, тогда с меня возьмут эти две тысячи. Цель этого условного штрафа - сделать меня более послушным их требованиям являться по вызову. Например, они могут вызвать меня в случае новой акции протеста, или когда начнется реальное отступление. Короче, ничто не помешает им вызвать меня и оставить в камере; так сказать, что-то вроде административного ареста.
Этот допрос длился минут сорок, может быть, тридцать. Я чувствовал себя нормально. Но вызывать нас начали не сразу - а после того, как мы посидели, отдохнули, возбуждение прошло, и мы, в общем-то, все нормально себя чувствовали. Мы помолились и покушали. Никакого казеного питания нам не предлагалось - по-видимому, его дают, когда содержат длительное время.
Когда меня проводили по коридорам на второй этаж в кабинет следователя, не было много полицейских. Полицейский участок выглядел как всегда. Не было ощущения, что происходит что-то особенное, всё выглядело, как обычный рабочий вечер.
В сегодняшних телевизионных новостях было сообщено, что наиболее успешно эта акция протеста прошла в Тель-Авиве, где множество молодых людей сумели остановить движение на магистральных перекрестках, и телевизионный коментатор новостей по 9-му русскоязычному телевизионному каналу показывал матерей этих детей, которые говорили, что они гордятся своими сыновьями. Вроде, было арестовано более трехсот человек, и они провели в полицейских участках ночь. Почему разница - это, по-видимому, зависит от руководства, и, кроме того, просто от масштаба достигнутых результатов во время акции протеста. Сегодня впервые выступал Юваль Дискин, новый глава ШАБАКа, на комиссии по безопасности Кнессета. Он произвел неприятное внешнее впечатление - анти-интеллектуальный, бритоголовый - уж очень напоминал этакого вышибалу. Ну, и говорил он о том, как опасны так называемые “правые”.
Я считаю, что следует называть всех евреев, которые противятся действию в Гуш- Катифе, демократами или хотя бы правыми демократами, а их противников левыми экстремистами. Их противников - тех, которые поддерживают правительство, поддерживают отступление из Гуш-Катифа и которые во многих случаях - как сотрудники СМИ, так и политические деятели - стремятся оболгать всех демократов и всех их сторонников. Я считаю, что наиболее правильный термин для их обозначения будет “левые экстремисты”... |
|
|
Статьи 
